НИЧЕЙНЫЕ СТИХИ

В школьные годы мне представлялась профессия переводчика сугубо кабинетной. А сам переводчик, как труженик слова, виделся этаким чиновником от литературы. Обязательные стеллажи с книгами за спиной, необъятный письменный стол, горы бумаги, разноязыкие словари, тексты... И переводчик - фигура столь же статичная, как и его тяжелый мраморный чернильный прибор на столешнице темного дерева. Он работает спокойно, педантично, въедливо и аккуратно подбирая слова... Ремесло вроде рукоделия, не терпящего суеты.

Мне придется опустить все бытовые неурядицы первых дней и месяцев после того, как я оказалась в деревушке «Красный луг» неподалеку от польской границы, потом в городке Штраусберг под Берлином и, наконец, в Дюссельдорфе. Это неважно, поскольку хочу сказать о главном: как мне в руки попала книга Маши Калеко. Почему именно «Тетрадь лирических стенограмм» и почему именно мне? Книгу стихов и прозы М.К. «Тетрадь лирических стеннограмм» мне привезла Лисси Прикен, журналистка по образованию и музыкант по призванию; она навестила меня в общежитии, где обитала моя семья. И визит этой молодой женщины в глухой лесистый угол, на территорию бывшей американской воинской части, мы расценили как гражданский подвиг. - Возьми, это очень интересная поэтесса, - сказала мне Лисси. - Она немного русская еврейка, она писала по-немецки. Ты, может быть, переведешь ее стихи... - Спасибо, - ответила я, - это именно то, что мне сейчас нужно. Так началось мое знакомство с творчеством Маши Калеко. Так началось мое увлечение ремеслом поэтического перевода.

Когда я открыла книгу, перед глазами оказалась «Маленькая песня любви». Меня поразила напевность строк, и очень захотелось передать нежность, исходящую от этого стихотворения, легкую грусть, нацеленность на добро и созидание. Кому бы ни посвятила его Маша Калеко, этот человек был ею любим. Имя Маши Калеко долго оставалось и по сей день остаётся незнакомым как российским, так и живущим за рубежом, русскоязычным читателям. Но судьба ее такова, что рано или поздно имя должно было всплыть из небытия, а стихи - зазвучать по-русски Естественность, почти обыденность речи, оснащенной четкими простыми рифмами, - одна из главных особенностей лирики Маши Калеко. По сути, стихи стали хроникой её жизни, рифмованным дневником души. Это смола Времени с бесценными вкраплениями деталей домашего обихода, которые ныне можно увидеть разве что в музеях, названий городов, которых уже не существует, человеческих имен, заглавий книг, знакомых с детства, и крылатых выражений, некогда формировавших наше сознание... Несмотря на то, что критики не причисляют Машу к крупным лирикам, ей удалось выработать свой неповторимый стиль. Она узнаваема. Незаметно перейдя из одного века в другой, она оставила в память о себе стихотворную графику и путевые заметки. Сменяются поколения, а вместе с ними изменяется фон, на котором художники оставляют свои черновики и законченные произведения. Маше Калеко удавалось делать точные зарисовки с натуры.

Теряясь в величии теней Гёте, Гейне, Гессе, Томаса Манна, Маша не настаивала на своей исключительности. Но она знала себе цену. Современница и ученица Тухольского, снискавшая похвалу крупных писателей, она сочиняла бесхитростные «газетные стихи» не только в целях литературного заработка, но понимая, что эти стихи облегчают жизнь простым людям, на которых давит – с одной стороны – кризис экономической системы Германии того времени и усиление политического внушения – с другой. В 1930 году известный в довоенном Берлине Монти Джекобс увлек Машу идеей писать стихи для ежедневной газеты «Vossischen Zeitung». Эта деятельность и прославила Машу среди современников. Но вдохновляли ее на творчество, конечно же, не контракт и гонорар. Толчком к возникновнию стиха могла послужить рефлексия от конфликта с любимым человеком, грусть от разлуки с ним, ностальгия по детству и уходящему времени, радость от встречи с прекрасным или чувство влюбленности. Жизнелюбие молодой поэтессы вытесняло страх перед будущим, по крайней мере, в стихах, высвобождая душевную энергию, направленную на выживание и создание семьи.

«...скажут: М.К. переоценили» - иронически замечает она в одном из своих поздних стихотворений. В то же время всплывает из книги «Стихи для современников» и такая строка: «... но песни мои, как и народ, уничтожены...», и напоминает нам, что очень многие из тех, кто в 30-е годы знали и любили творчество юной поэтессы, сочиняли песни на ее стихи и заучивали наизусть бесхитростные строчки, погибли во время Второй Мировой в лагерях смерти. Имя Маши Калеко помнят в Германии, несмотря на долгие годы ее жизни в эмиграции. Так, Эрика Фишер в своём документальном романе "Эме и Ягуар" указывает на увлеченность стихами Маши Калеко одной из героинь книги - Фелице Шрагенхайм (Издательство : PP “Depozit en Gros”, Кишинев, 2005 г.). Мы живем в ХХI веке. Маша Калеко родилась ровно 100 лет назад – нас разделяют несколько поколений... Тем более интересно мне было вникать в ее внутренний мир, в ту особенную, еще мирную, атмосферу Берлина, его будней и праздников; занятно читать насмешливо-лиричные стихи к незадачливым воздыхателям и удивляться ее наблюдательности в строчках, посвященных детству, любимым людям.

Можно быть очень образованным человеком, ориентированным на высокий штиль, зачитываться произведениями классиков мировой литературы и при этом оставаться одиноким, уязвимым, склонным к простуде и внезапным переменам настроения. Учитывая миграционный поток в конце минувшего столетия, мы знаем, что многие наши бывшие соотечественники, оказавшись на чужой земле, сменили свои профессии. И отнюдь не возвысились в социальном статусе. Я говорю об этом, хорошо понимая, насколько человек не застрахован от «выпадения из саней» на поворотах собственной судьбы. И еще потому, что круг читателей Маши Калеко в данном контексте расширился. «Больших» людей не так уж много.... Стихи М.К. и семьдесят с лишним лет после их написания созвучны проблемам так называемого «маленького человека», для которого Калеко писала в юные годы своей берлинской жизни. Ведь этот «маленький человек» существует в любой стране и во все времена. Что удивляет меня сегодня, когда я решилась опубликовать часть своих переводов, так это интонация, само звучание ее стихов. Поэтический голос Маши – не мой голос; недавно я побывала на выступлении Паулы Кваст, уже десять лет декламирующей стихи М.К со сцены: из уст известной немецкой актрисы они звучат с той же суховатой иронией, которую уловила я, читая стихи Калеко на бумаге, и с той же сдержанной грустью. Паула Кваст (декламация) и музыкат из Цюриха Лех Вилеба (контрабас) вели программу, просторный зал был заполнен людьми до отказа, и лица тех, кто пришли слушать стихи Маши, эту «невысокую лирику», были озарены светом образованной духовности. Так кто же такой этот «маленький человек» нашего времени? Это уже не персонаж гоголевской «Шинели», он, похоже, действительно из нее вырос, эта одежка ему уже мала... Он умеет ценить высоту полета мысли Гёте, но и легкий, непритязательный слог Маши Калеко трогает его сердце: и тот, и другая являлись и остаются частью нашего мира. И мир наш, слава Богу, разнообразен...

В какой-то момент, мне показалось, назрело время обратиться за консультацией к германским славистам, чтобы, начиная совершенно новое для меня дело, получить моральную поддержку и продолжить работу над переводами. Я была знакома только с Ханнелорой Умбрайт, удивительно отзывчивой и приятной в общении женщиной-профессором из Лейпцигского университета. К ней и решила я обратиться с письменной просьбой ознакомиться с моими работами. Но случилось непредвиденное. То ли Ханна была чрезмерно занята (в то время ее университетские обязанности включали в себя ведение семинаров по русскоязычной поэзии и драматургии) и ее внимание было рассеяно, то ли она невнимательно прочла мое письмо, - в общем, где-то в четвертом измерении произошел сбой и госпожа Умбрайт ошибочно приняла мои переводы за оригинальные стихи. К тому же я не скрывала, что нахожусь в немецкой языковой среде без году неделя и язык оригинала изучаю всего лишь три последних года. Ну, а я в свою очередь не знала, что мой адресат, изучая славистику, никогда не читал стихов Маши Калеко ...

Привожу здесь ответ Ханнелоры Умбрайт целиком. И уверяю вас, лучшего комплимента за свою работу я не могла ожидать:

«Дорогая Марина!
Я многократно и в разное время перечитывала эти четыре русско-немецких стихотворения, для того, чтобы быть уверенной в своем мнении. И честно говоря, я в замешательстве.
На русском стихи мне понравились. В них есть свой обособленный внутренний мир, языковая целостность и, не в последнюю очередь, мелодичность. О немецком варианте так не скажешь. В основном это происходит от вялости рифм – в противовес слишком уж нарочитым рифмовым окончаниям, - этот, заложенный в основу стиха, перебор в рифмовании нивелирует индивидуальность стихотворения. Эти немецкие рифмы в окончании строки неизбежно дают отсылку к стихам Гёте ученического периода, популярным песенкам и так называемой альбомной поэзии. Вдобавок ко всему, в немецкой версии Ваши стихи, по-моему (хочу подчеркнуть, что говорю только за себя лично) звучат несколько механично и неестественно. Вероятно, они слишком правильны, грамматически выстроены и предсказуемы. Явно чувствуется там почерк не только Ваш, но еще чей-то (или многих), он кажется неоднородным. Возможно, в этой работе участвовало несколько консультантов, которые привнесли в перевод, скорее, немецкую корректность, немецкие стандарты, нежели душу. Одухотворенность – это именно то, чего мне не хватает в прочитанных немецких стихах. Они не увлекают, являясь только речью, которая по-ремесленному правильно выстроена. Некоторые места мне кажутся странно претенциозными. К примеру, «кругло-голубые мопсовы глаза» или «стихо-стопы», на которые вообще нельзя смотреть! И кое-что еще. Судорожные попытки придать стихам немецкий колорит. Подобные попытки дают противоположный результат. Стихи зависают, они уже и не русские, но в то же время, на пристрастный взгляд, и не немецкие. Они ничейные. Поэтому я не очень уверена, что, если изменить какие-то особо проблемные места, из этого что-то получится. Стихи создают, скорее, некое общее впечатление, но меня не захватывают... Дорогая Марина, ни в коем случае не огорчайтесь, ведь Вы вложили в эту работу определенно много душевных сил, но я не хотела бы увиливать, я должна дать осознанную оценку, как в подобном случае поступил бы любой немецкий литератор или читатель (при этом никого особо не интересует, сколько усилий в работу вложено, важен лишь результат), но, вероятно, Вы можете обратиться к другим немецким специалистам, мое впечатление не показательно, возможно, вы получите другие отклики. Возможно, прекрасные русские оригиналы мне мешают бесстрастно воспринимать немецкую версию стихов.
До скорой встречи,
Ваша Ханна.»

Что тут сказать? Пожалуй, лучше процитировать Машу Калеко:

«Не оспоришь факты эти:
Двусторонне всё на свете.
Сторона у всех своя,
Есть и правая – твоя».


Марина Гершенович, Дюссельдорф, 2007

  Web design by Zlata Barshteyn, 2005.
Copyright © 2005-10, Все права защищены.